Повесть о вселенской любви

Проза Сальникова открылась мне не сразу, а подобно матрёшке. Вначале я увидел летописца войны со всеми её бедами. Потом – отблеск феномена Льва Толстого. Далее – глубокого трагика. И наконец – блестящего стилиста.

Но для начала несколько слов из биографии. Вообще он туляк, родился в Плавске Тульской губернии, там и похоронен. Но к Курску имеет самое непосредственное отношение: в течение одиннадцати лет возглавлял местную писательскую организацию. Говорят, что на эту должность его пригласили с подачи Евгения Носова. Якобы курские писатели вконец тогда перегрызлись, и Евгений Иванович предложил компромисс: «А давайте пригласим варяга!»

Впрочем, выглядит это не очень убедительно. Дело в том, что до Сальникова ответственных секретарей Курской писательской организации было пять – Колосов, Обухов, Тычинин, Харитановский, Малыгин, – и все они совсем не курского происхождения, все варяги (тема интересная, но оставим её на потом).

Отблеск Толстого

Своё знакомство с Сальниковым я начал с «Братуна». Название повесть получила по имени колхозного коня, мерина, которого использовали для фронтовых нужд. И тут сразу параллель: «Холстомер» Толстого, хотя история Сальникова гораздо более развёрнута. В основе здесь – рассказ о войне, о непосредственных сражениях со всеми подробностями.

«Комбат умел и любил воевать, однако, как и всякий солдат, всегда боялся смерти. Но не жизни своей ему было жалко, а душа разрывалась оттого, что люди умирали как раз там, где надо было жить, жить, хотя бы ради себя. Убережётся солдат – всё уцелеет. Падёт он – всё рухнет. Вот почему такой страшной представлялась Невзорову солдатская смерть в окопах. Но, по характеру своему, он считал нелишним, чтоб солдат «понюхался бы» со смертью, обязательно «пошептался» бы с нею с глазу на глаз, но остался бы живым. Злой солдат – вдвойне солдат».

А далее я прочёл его толстовский цикл: «Далёким днём» – «Калинов покос» – «Астаповские летописцы» – «Официальная бумага». Обращение Сальникова к образу Льва Толстого вполне естественно хотя бы по причине тульского происхождения обоих. Кроме того, Толстой традиционно воспринимается не иначе как патриарх русского реализма, наивысший авторитет для писателя-реалиста.

И вот в повестях и рассказах Сальникова мы находим в высшей степени живого, подвижного, динамичного Толстого в средоточии всех за и против. Так кто же он такой? В чём феномен этой личности?

Так случилось, что традиционные общественные институты – и прежде всего Церковь – утратили тогда моральный авторитет. Но, как известно, свято место пусто не бывает. Освободившееся место заняла литература. «Поэт в России больше, чем поэт»– всё это исходит из тех времён. И Лев Толстой оказался во главе угла. Он был востребован общественным сознанием, и сам принял эту роль.

Вот такого Толстого – востребованного учителя жизни, знающего как надо, как правильно, – мы и видим в повестях и рассказах Сальникова. Но главный вопрос: а действительно ли он знал? С одной стороны, нам совершенно понятна критика общественного строя, существовавшего в России в XIX веке, свойственных ему несправедливостей. В этом нет никаких сомнений, вопрос в другом: а можно ли было в принципе сделать лучше? И как?

Что же до самого Толстого, то его главные теоретические трактаты – «В чём моя вера?», «О жизни» – в том, что касается государственной политики, патриотизма, пацифизма, непротивленчества, гендерных и семейных отношений, в лучшем случае вызывают недоумение. И толстовский цикл Сальникова хорош тем, что приводит в движение мысль, ненавязчиво приглашает задуматься над всеми почему.

Трагизм уровня Софокла

Но как оказалось, эти зрелые, глубокие произведения – далеко ещё не весь Сальников, не главная его карта. Это я понял, когда прочёл – проглотил не отрываясь, – «Повесть о солдатской беде».

При освобождении от немцев некоего села солдат на постое взялся почистить пулемёт погибшего товарища, да с непривычки не на то нажал. Да так, что убил хозяйку дома. А у неё детей мал мала целая уйма. И в ужасе от случившегося он бежит из этого дома куда подальше, проходит весь остаток войны, попадает в госпиталь, а затем… возвращается в тот самый дом.

Малые дети его не узнали. И он остаётся, чтобы кормить и растить этих детей, и в какой-то мере искупить свою вину. Но через некоторое время с войны возвращается старшая дочь убитой и узнаёт его…

Это ведь глубина греческих трагиков – Эсхил, Софокл, Еврипид. Он ведь жертва даже большая, чем случайно убитая им женщина, чем осиротевшие дети. Как заглушить в себе, куда деться от чувства вины? И жизнеутверждающая сила этой повести состоит в том, что герою это удалось. Она прежде всего о любви как высшей силе, субстанции, разлитой во вселенной, а также о смирении, о долге, о мудрости, о силе. Это воистину религиозная вещь без всякого упоминания о религии.

«Не блаженного покоя от искупления вины хотел Евдоким все эти годы, а простодушно желал-надеялся: может два несчастья в счастье сложатся… И вот сейчас, в прощальную минуту, запоздалой искоркой вдруг заново мелькнуло то давнее желание. Но Евдоким уже не мог в одиночку защитить эту искру, не мог удержать и раздуть её в огонек, как когда-то раздул он с сиротой Зиной костерок под таганком…»

А ещё она виртуозно построена: с нелинейной фабулой, с постепенным раскрытием событий и сюжетообразующих фактов. На мой взгляд, именно такие вещи нужно изучать в школе…

Сальников фольклорный

Испытав от шедевра Сальникова настоящий катарсис, я уже не планировал идти дальше. Зачем? Это ведь и есть авторский пик, после которого возможно только снижение. Но ненароком открыл ещё одну его вещь – «Николай Вешний, Николай Зимний» – и сам не заметил, как дочитал до конца. А ведь текст этот немаленький, хоть значится как повесть, но по эпической сути, по временному охвату это форменный роман.

И здесь мы видим совсем другого Сальникова – с фольклорной основой, а стало быть, лёгкого и светлого, где даже и трагические события нейтрализуются естественным ходом, вечным движением явлений природы.

«Из высоченных глубин седого неба блаженно сеялся ранний пушистый снежок, высветляя избяные крыши, костлявую обнажённость деревьев, умолкшую деревенскую дорогу с провальными ухабинами и наволочными комьями подмороженной грязи. Белёсая половинка луны рогоносой лодчонкой правила к неведомым своим берегам, роняя холодный белокаменный свет на словно осиротевшую землю».

В основе здесь тема двойничества. Два полных тёзки Николы Зябревы, два лучших парня на селе, любят дочь лесника Клаву. В этом завязка и главная интрига.

«Деревня же судила просто: разгулялася кобылка во сытном лужку – не скоро обратаешь. Самой Клаве страшно льстило то, что её любят оба парня – и Вешок и Зимок. И душа её будоражно полнилась неизъяснимым праздником, каким бы хотелось прожить и всю жизнь. Кто милей из них – не соль судьбы. Она любила любить, а до самой любви ей пока и дела не надо…»

И если в «Братуне» мы видели любовь неумирающую, в «Повести о солдатской беде» – любовь побеждающую, то в «Николае Вешнем, Николае Зимнем» мы видим любовь разрушающую, стихийную. Это другое пространство – и соответственно другая грань писательского мастерства. И тут я обратил внимание на ключевой момент – умение писать: на всём протяжении повести наслаждаешься прежде всего филигранным стилем, синтаксической гибкостью и метафорической образностью языка. А ведь это именно то, что определяет настоящего писателя. И чего днём с огнём не сыщешь у многих нынешних лауреатов всевозможных литературных премий.

Олег Качмарский