Пляшущие домики и чёрный квадрат

Вот что, например, означают все эти пляшущие домики и хромающая перспектива? Ведь законы перспективы – это основа основ в живописи, и для выпускниц художественно-графического факультета это должно быть как дважды два четыре. Стало быть, делается это умышленно, вопрос только – зачем…

С работами Марины Паниной я познакомился несколько лет назад и сразу обратил внимание на некоторые интересные моменты. Первый приём, определяющий её творческую манеру, – уход от академического письма, размывание. То, что в народе, не знакомом с живописными изысками, называют словом «мазня». В основе здесь импрессионизм, импрессия, впечатление. Художник стремится запечатлеть больше то, что отображается в сознании, чем то, что видится в объективной реальности. Иными словами, больше субъективно, чем объективно. И для искусства это нормально, другой вопрос: куда, к чему это ведёт?

М. Панина. «По дороге в детский сад»

Для ранних импрессионистов главное – радость, свет, для этой цели они даже чёрную краску исключили из палитры. А что у Паниной? В анонсе к выставке говорится, что здесь «царит настоящая летняя свежесть; удивительная, светлая и вдохновляющая атмосфера», что «мир раскрывается с особой душевностью и чистотой, превращая привычные сюжеты природы, предметов и человеческих образов в яркий, жизнеутверждающий рассказ». Но в реальности видим что-то прямо противоположное. Во всех этих пляшущих домишках есть что-то удручающее – это совершенно нежилые строения: развалины, руины, сараи («На Керети», «Курская осень»). Именно так выглядит заброшенное жильё – серое, покосившееся, – и настроение оно создаёт соответствующее.

Впрочем, есть и удачные работы: «Зима в Банищах», «Метель. Льгов», «Соддер. Стоянка у магазина», «Северная деревня». В этих случаях, на мой чисто субъективный взгляд, избранная автором манера дала нужный эффект. Или вот ещё «Безответная любовь» – здесь в самом сюжете заключена законченная мысль, которая и становится психологическим ядром картины. И если бы вместо полусотни экспозиция ограничивалась пятью-шестью этими работами, тогда и общий эффект был бы иной – энергетически сконцентрированный. А так создаётся впечатление, что выставлено всё, что было, включая все черновые этюды.

М. Панина. «Безответная любовь».

Кроме того, из-за чрезмерного количества бросается в глаза нарочитая небрежность, незавершённость основной массы работ. Это какие-то наброски, эскизы. Вот лошадка в несколько мазков («Зорька. В Густомое»), «Натюрморт с курицей», кролики – вернее их отсутствие – на двух почти одинаковых картинках («Зима. У кроликов»). Вспоминается барашек для маленького принца: «Вот тебе ящик, а барашка можешь представить, как сам захочешь».

Но чтобы не разочароваться окончательно в способностях художницы, нужно учитывать, что эта небрежность реально нарочитая, умышленная. При желании она, бесспорно, может писать и в академическом ключе, но, как видно, не хочет, а бросающаяся в глаза незавершённость – это именно то, к чему автор сознательно стремится. В этом, на мой взгляд, проявляется второй определяющий её творческую манеру момент: желание превратить изображаемый предмет в цветовое пятно, раствориться в абстракции («В конце сезона», «Курская осень» «После порога», «Вишня в цвету»). Здесь можно вспомнить Сезанна, Дюшана, Кандинского и других экспериментаторов. Но каждый из них вёл вполне осмысленный поиск. А к чему в конечном счёте стремится, чего хочет достичь Панина? Пока это совершенно неясно, видимо, целью для неё является пока сам процесс. Впрочем, есть в экспозиции две работы, в которых можно увидеть авторский ориентир (по крайней мере, предположить): «Русское поле» и «Пашня», или жёлтый и чёрный квадрат (вот куда тянет!).

Е. Рудая. «Мама, смотри! Трактор!»

Третьим направлением, которое просматривается в творческой манере Паниной, является примитивизм, имитация детского рисунка: «По дороге в детский сад» – название весьма говорящее. К этому же вектору относятся и пляшущие домики («Баньки. Вниз по Соддеру»), и хромающая перспектива. Но вот что интересно: здесь – как и в случае с импрессией – цветовая гамма не соответствует цели. Ведь для детского рисунка характерны яркость, жизнерадостность, конкретность, у Паниной же преобладают хмурые настроения, а если и яркость, то размытая, неопределённая, пятнообразная.

Наконец, ещё одной особенностью экспозиции является засилье этюдов и отсутствие картин. «В Михайло-Архангельском монастыре», «Вид на реку Сухона с соборной колокольни» и так далее – ведь это всё фрагменты, части, стены и башни чего-то одного большого. А вот его-то – самого Собора – как раз и нет.

М. Панина. «Зорька. В Густомое»

И здесь мы, опираясь на данные психоанализа, делаем предположение: когда пляшут домики и хромает перспектива, когда тянет рисовать покосившиеся лачуги, это значит, что в таком состоянии находится сознание автора. Этюды же так и не становятся картинами, потому что сознание пребывает в фрагментированном, разрозненном состоянии. И три пути – импрессия, абстракция и примитивизм – в этом случае хоть и пересекаются, но не ведут к единому, а тянут, как в басне Крылова, в разные стороны. А чтобы ситуация изменилась, необходимо найти общий знаменатель, точку опоры внутри себя. И это никак не «Чёрный квадрат».

Что же касается второй участницы выставки – Екатерины Рудой, – есть у неё с напарницей много общего, там и сям просматривается взаимное перетекание. Есть и перекличка сюжетов: «Касимовский конь» Паниной и «Под вечерним небом» Рудой, «По дороге в детский сад» Паниной и «Мама, смотри! Трактор!» Рудой. И особенно много похожих пейзажей с домами и натюрмортов с цветами.

Но в чём, однако, разница? У Екатерины нет столь сильной, как у Марины, устремлённости к экспериментам, к разрушению академической устойчивости. При обилии домов они у неё не танцуют, не зависают в воздухе, а уверенно стоят на твёрдой почве. В основе здесь традиционный реализм: такие картины как «После смены», «Возвращение к жизни», натюрморты «Бабушкин буфет», «Пасха», «Рыбы в красном» красноречиво свидетельствуют как об изобразительной, так и о психологической укоренённости в традиции. А что в данном случае лучше – эксперимент или устойчивость – судить не берусь, ведь у каждого человека свой путь, у каждого художника свой поиск.

Олег КАЧМАРСКИЙ
Фото Николая СИДОРЕНКО