Живая история Курского края

Несколько лет назад в Ярославле в малотиражной коллекционной серии «Долина истории» были наконец переизданы исторические романы «Курские порубежники», «Лихолетье» и «Рассвет» авторства Владислава Маркова. Того самого, кого при жизни именовали «курским Вальтером Скоттом» и юбилей которого – 195 лет со дня рождения – мы отметили 22 августа. О том, кто такой Вальтер Скотт, напоминать не приходится. А вот уроженца Щигровского уезда Владислава Львовича Маркова (1831–1905 гг.) знают у нас единицы, а книги его не переиздавались более ста лет. Теперь вот переиздали, но не в Курске, а в Ярославле!

А ведь «Курские порубежники» по праву считаются первым в отечественной литературе художественным произведением на материале курской истории. Причём на высоком художественном уровне. В первом романе цикла рассказывается о событиях на юго восточной границе Московской Руси в начале XVII века, в эпоху Смутного времени. Действие начинается в 1603 году, при Борисе Годунове: в центре – жизнь и оборона курского пограничья, где из-за голода и смут множатся шайки и обостряется угроза со стороны соседей.

Во время чтения возникает одно ассоциативное слово – живопись. Пространство романа под завязку наполнено живописными пейзажами и живыми полнокровными образами, причём всех сословий и национальностей. У Маркова равно симпатичны и воеводы, и разбойники, и бродяги. Как сторонники, так и противники царя Бориса Фёдоровича Годунова. Вот кудесник Щигор, символизирующий иррациональность природного мира:

То был старик, согнувшийся от лет и потому казавшийся ниже, чем был; желтоватая борода клочьями падала на грудь, начинаясь чуть не под самыми глазами, что ушли глубоко в костяки, и оттуда, из-под жёстких кустистых бровей, горели зеленоватым светом, как у змеи. Обессиленное летами, но неразрушенное тело старика представлялось широким сухожиловатым костяком, высохшим и обтянутым темною, чуть не чёрною мозолистою кожей. Клочья желтоватых волос повсюду пробивали эту чёрную кожу, лезли из ушей, кустились на искривлённых пальцах, с огромными, нестриженными ногтями; пальцы старика сильно смахивали на птичьи когти; острый, что клюв, нос свесился над ртом, добавляя его сходство с хищною птицей. Надвинутая на брови остроконечная рысья шапка и вытертый полушубок грели столетнее, ещё крепкое тело, а высохшие босые ноги почти касались огня, словно не чувствовали жара. Кудесник Щигор казался полумёртвым…

Его антиподом выступает игумен Коренной пустыни отец Манассия – носитель внеземной мудрости. Интересно, что христианское мирочувствование подкрепляется занятиями «любимой его арабской наукой астрологией» и выливается в пророчество:

«В сию хартию заношу достопамятные события на память потомкам, – прошептал он, взяв тетрадь и перечитывая страницу. – Мудры дела Господни столько же, сколько безмерна милость Его. Печерский монастырь, что у Нижнего, разрушился оттого, что гора осела в Волгу. Знамение сие к тому, что роду царскому от Рюрика – конец.

С глубоким проникновением в национальное самосознание описываются не только русичи, но и представители исторически враждебных народов – поляков и крымских татар. Нет, это вовсе не положительные персонажи, но и они симпатичны – как, например, пираты в «Острове сокровищ».

«Воспитанное на арабских сказках и восточных преданиях воображение молодого бея жадно хваталось за всё чудесное. Чем более всматривался он в освещённые окна, чем более темнело в его глазах, тем более призраков опасности вставало в его насторожившемся ожидании, тем более чувствовал себя бей во власти непонятного страха. Когда ночной ветер заговаривал с высоким тростником, обсевшим берег, бей с сердечным замиранием призывал имя Аллаха, и чудилось ему: вот-вот вынырнет из воды утопленник нагой, синий, изъеденный раками и рыбой, опутанный в сплавни бодяги; вместо волос у него осока… Или мнится ему, что то не осенний пар подымается над Тускарью, а горячее дыхание Чёрного моря… Отчётливый шёпот молитвы старого мурзы заставил очнуться юношу. Медленно, с религиозным чувством, проговорил Юсуф стих из Корана: «Я молил Бога о помощи и положил на него мою надежду: что Бог соизволит, то совершится…

В европейском колорите – в духе бригадира Жерара и барона Мюнхгаузена – выписан польский удалец ротмистр Неборский. Что до русичей, то зигзагами проходящий через всё повествование гулящий человек Ёра (от ёрник, ёрничать) под стать знаменитому Шико из романов Дюма «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять». А можно ещё вспомнить Тиля Уленшпигеля и особенно «курского джокера» Тимоню.

Ещё одним неоспоримым достоинством романа курского Вальтера Скотта является его наполненность чисто региональными подробностями – историческими, географическими, этнографическими.

«В описываемое время редкое население курского края жило больше хуторами, отдельными дворами, прятавшимися в оврагах и по лесам. Слободы и станицы ютились близ острогов. Из них замечательнейшею считалась тогда станица сторожевых служилых людей Выгорное (ныне город Тим). Судя по названию, она выжигалась татарами, и, конечно, не раз. Долго не могли утвердиться здесь оседло русские, потому что именно тут пролегали «шляхи», «тясьмы» и «сакмы», по которым вторгались в Русь ордынцы. Поэтому при Иоанне IV прибегли к системе сторожевых линий. Таким образом Курск укреплён сторожевым воеводой Иваном Полевым с 1586 года и населён людьми изо Мценска и Орла. Указом Грозного повелевалось: «А который в жалобнице или в суде лжёт и составит ябеду, ино того казнити торговою казнью, да написати в казаки в украйные городы, в Севск и Курск.

Перед нами реалии тогдашнего времени: от обстоятельного описания боярского двора, крепостных укреплений, мастерски выписанной батальной сцены – штурма татарами детинца – до народных гуляний, весёлых хороводов и колоритного перечисления кушаний во время боярской трапезы:

«Дворецкий, накрыв стол белою ширинкой, уставил его горячею ухой из только что выловленных налимов, огромным жирным карпом на круглом блюде, изжаренным так искусно, что казался золотым; пироги с осетриной и луком приятно щекотали обоняние проголодавшегося боярина; тут же стояли: сладкий взвар – яблоки, груши, сливы и изюм с мёдом, белые мягкие калачи и чудно пахнувшие соты мёда-липовца. Поднявшись с лавки, хозяин обратился к игумену с просьбой благословить трапезу…

И в целом речь гибкая, образная, сочная, словно мы видим полотно искуснейшего живописца. Но даже в столь бытовом эпизоде следует обращение к религии. А настоящим энергетическим центром, вокруг которого объединяется земное и небесное, является здесь икона Курская Коренная, рассказ о её обретении. И всё это не иначе как мастерски выписанная история курского края, особенности его заселения, постоянные набеги татар, польская экспансия и формирование в этих условиях того самого «курского характера», о котором вновь заговорили в условиях уже нынешнего порубежья:

«Порубежники русского государства и татарского юрта – куряне – могли рассчитывать только на самих себя, на непроходимость болот да на свои дубовые леса…

По самым различным причинам так получилось, что Владислав Марков более чем на сто лет оказался вычеркнутым из литературного пространства. Сегодня во Всемирной паутине нет даже ни одного его портретного изображения. Но писатель жив в своих книгах, и остаётся надеяться, что мы всё-таки дождёмся настоящего возвращения Владислава Маркова на свою малую родину, когда его произведения будут переизданы, прочитаны и осмыслены не только в Ярославле, но и у нас в Курске. А они того стоят…

Олег Качмарский