Каждый втайне мечтал стать сыном полка

Подобных в России и на всём постсоветском пространстве больше нет, курский музей – единственный. В его фондах фотографии, дневники, личные вещи – всего более 27 тысяч экспонатов. Сыны и дочери полков, юнги, партизаны и подпольщики, разведчики, воспитанники лётных частей воевали наравне со взрослыми. В тылу дети и подростки заменили родителей на заводах и фабриках, на полях колхозов и совхозов. Фонды музея постоянно пополняются новыми экспонатами – их приносят родные и близкие тех, чьё детство опалила война.

Мишка для минёра

Мягкого мишку принесла вдова Дмитрия Гридасова. Талисман из вельвета сопровождал ветерана всю жизнь. Уже после его ухода Таисия Васильевна передала мишку в музей. Вздыхает:
– Потому что там он целей будет. Здесь и так уже оторвали ему лапу…

Дмитрий Фёдорович был и ребёнком, и участником войны, награждён медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». С игрушкой несовершеннолетний минёр не расставался никогда, с ней выходил и на опасные задания.

– Рассказывал, что дома у них в деревне Тереховка Солнцевского района долго стояли поляки и немцы. Наши наступали, а фашисты отстреливались, – вспоминает вдова.

После Курской битвы в Тереховке пролегала линия фронта, которую до наступления морозов должны были разминировать 15-летние мальчишки. Одна бомба, вспоминал впоследствии ветеран, была особенно громадная, тяжеленная. Обезвреживая её, Дмитрий попросил боевых товарищей отойти подальше, а самому досталось. Первое, что заметил, после того как она рванула, – свисающие клочья пиджака, который только что сшила ему мама, а уже потом огромные раны на руке и ноге. Мишка в кармане остался невредим.

Таисия Васильевна Гридасова признаётся, что ей непросто было расстаться с талисманом мужа:

– К этому мишке я привыкла, ставила его к фотографиям. А то выбросят и не поймут, что это ценность. Он с детства был всегда при муже.

С набитым опилками другом детства мужа Таисия Васильевна познакомилась не сразу. Дмитрий Фёдорович ещё долго после свадьбы его прятал, как будто стеснялся.

– Я заметила его, уже когда родился первый сын, и выложила талисман на видное место. У мишки тогда ещё все лапы были целы. Вот где эта лапка? Может, при переезде потеряли, или кто-то из детей оторвал? – сокрушается собеседница.

В том, что взрослый мужчина, ветеран, так дорожил вещицей из детства, для Таисии Васильевны, тоже ребёнка войны, не было ничего удивительного.

– Куклы себе шила сама, набивала их опилками, но мне за это попадало от мамы – брала отрезы, которые предназначались не для этого, – улыбается она.

Несмотря на то, что в 1942-м ей было три года, отчётливо помнит, как немцы заходили к ним в хату на хутор Надежда Фатежского района.

– Снега было вокруг! А они кур собирали, сразу головы отрывали, овец, если попадались, хватали, – рассказывает собеседница. – Увидев у мамы в ведре картошку, спросили: «Партизан?», мол, для них картошка, а мама кивает на нас: «Вот партизаны сидят». А нам – самому старшему шесть лет, мы и ещё соседские дети – человек двенадцать «партизан»…

Весной 1943-го селяне уже посеяли пшеницу – она стояла стеной. Обрабатывали её женщины. Нужно было кормить армию. Сами молотили, тут же рядом на ветряной мельнице муку делали и на машинах вывозили.

– Станут друг за другом и косят, вечером вяжут снопы, а мы, маленькие, эти снопы носили, мне было три годика, сестре пять, а младший ходил за нами, – вспоминает собеседница.

Фотографий тех лет в семье не осталось, не было фотографов в деревнях. В первый раз в жизни Тая сфотографировалась на паспорт. Единственный свидетель той поры – вельветовый мишка.

– Мишка рукодельный, но откуда он взялся, я не интересовалась, потому что знала: всё равно муж не ответит, в таких вещах он был скрытный, – заканчивает свой рассказ собеседница. – Может быть, девочка какая подарила, первая подростковая любовь. Только сам мишка теперь об этом знает…

«Буду есть затируху и радоваться»

История каждой семьи в ту эпоху ярче, чем десятки книг, убеждена сотрудница музея Марина Агаркова. Ей удалось сохранить задокументированную на плёнке и бумаге свою семейную историю, правда, разобраться в переплетениях ветвей генеалогического древа было непросто.

Марина в белых перчатках, как положено, переворачивает страницы рукописного альбома военной поры в потрёпанной серой обложке, где для юной Эмилии Калашниковой друзья писали слова любимых песен, сопровождая их рисунками.

– Отец Эмилии Владимир Иванович Калашников – один из первых организаторов пионерского движения из Вятки. Кем он приходится мне – ответить на этот вопрос очень трудно, – начинает Марина Викторовна. – Я и родную бабушку не видела никогда. Всю жизнь с нами жила её подруга, мы её звали бабушкой. Владимир Иванович – её брат. То есть мы не кровные родственники, но мама и его родные дочери считали, что приходятся друг другу сёстрами, потому что так решила судьба.

Многочисленные родственники, давно запутавшиеся, кто кем кому приходится, жили в Судже в большом дубовом доме XIX века. Он пережил две немецкие оккупации – в 1918 году в Первую мировую войну и в Великую Отечественную, а сгорел во время захвата Суджи ВСУ. Сотрудники музея успели до печальных событий побывать в доме с историей, и что-то в оригинале, что-то в копиях дошло до его фондов – книжка стахановца, письма, справка с завода, ворох чёрно-белых снимков… Отец Эмилии запечатлён на фото с коллегами-вожатыми. В семейном архиве сохранилась копия его заявления об отправке на фронт.

Собеседница задерживается взглядом на фотографии своей мамы Елены, по-домашнему Лёли, в окружении близких родственниц:

– Мама всегда говорила, когда закончится война, она сделает большую-большую кастрюлю затирухи, будет есть и радоваться. Подростком она была эвакуирована из Суджи в Казахстан вместе с детским домом – у неё хоть и были родные, но членам партии эвакуироваться было запрещено, и мать с бабушкой определили в истребительные батальоны. Правда, потом позволили уехать последним эшелоном.

Недалеко от места, где расположился детдом, эвакуированная телестудия снимала фильм, старших детей даже задействовали в массовке и кормили досыта, правда, невкусной старой верблюжатиной. Там судьба свела девочку с известными людьми той эпохи – Петром и Жозефиной Заломовыми, прототипами героев романа Горького «Мать». Они даже подружились, и девочка писала им письма:

«Здравствуйте, дорогие Пётр Андреевич и Жозефина Эдуардовна! Как вы живёте? Я живу ничего, последнее время питание в детдоме очень хорошее…»

В него входили и молоко, и рыба, и каша, и макароны, и особое лакомство военной поры – затируха, мука, заваренная как клейстер.

– Мама рассказывала, когда они были в детдоме в Семипалатинске, домашние дети в среде детдомовцев чувствовали себя непривычно, – продолжает Марина Викторовна. – Как-то старшие подарили ей и её подружке пригоршню отрубей. Они положили их в железную крышечку, налили водички и поставили на печку, надеясь сварить, но отруби вспыхнули на раскалённой печи. Такой была жизнь…

К каждой пушке – свой подход

Отцу Марины Агарковой было четырнадцать лет, когда началась война.

– При родах папина мать умерла, и ребёнка забрала бабушка и увезла в Суджу, – рассказывает Марина Викторовна. – Когда началась война, Виктора отправили в эвакуацию. Он оказался сначала в Камском Устье, а потом в небольшом чувашском городе Алатырь.

Дядя выхлопотал ему место на заводе. Ходить на работу Вите было не в чем, уезжали в начале лета налегке, и его тётя, у которой тогда было двое своих детей, продала свои туфли и купила племяннику сапоги. Попасть на военный завод для подростка – большая удача: и паёк, и зарплата серьёзная.

Виктор стал слесарем-инструментальщиком, работал в цехе по ремонту пушек – и только что сошедших с конвейера, и недавно повреждённых в бою, и участвовавших ещё в дореволюционных сражениях. К каждой – свой подход. Обязанности были чётко распределены. Виктор отвечал за механизм затвора.

– Когда только открылся мемориал на проспекте Победы и мы в первый раз туда привезли папу, он трогал руками все пушки: «А вдруг мои?», – вспоминает Марина Агаркова.

Старшие учили на заводе мальчишек работать на совесть, а каждый из подростков втайне мечтал убежать на фронт, стать сыном полка, но кто-то должен был трудиться в тылу… Большую часть заработанного подростки отчисляли в фонд обороны, и это не было обязаловкой.

Взрослые относились к мальчишкам с уважением и в то же время с отеческой заботой. Мальчиков записали и в семилетнюю школу. Конечно, на уроках порядком уставшие юные работники частенько засыпали.

«Дорогие дядя Шурик и тётя Ксения! На днях получили ваше письмо и очень обрадовались, – летело в Суджу в конверте. – Выходные у меня стали чаще, так как у нас в цеху новый начальник в чине майора – человек хороший. Лето у нас нежаркое и сравнительно короче, чем у вас. Зима здесь длинная и холодная, с большими ветрами. Морозы доходят до пятидесяти градусов. Жду от вас с нетерпением письмо и вызов, чтоб приехать в Суджу. Я, мама, тётя, Володя и Валечка крепко-крепко всех целуем вас. Виктор Щеглов».

Во время работы на заводе Виктор получил тяжёлое ранение. Прежде чем пушка шла на фронт, её нужно было проверить. Что-то пошло не так, от разлетевшихся от ствола осколков один заводчанин погиб, Виктор попал в госпиталь, его здоровье серьёзно пострадало.

Вернувшись из эвакуации, он смог продолжить образование, поступил в Харьковский техникум… обманом.

– Техникум готовил специалистов по аэродромному обслуживанию самолётов, но у папы было плохое зрение, а у его друга – слабое сердце, и они прошли медкомиссию друг за друга. Фотографий тогда не было на медсправках, – рассказывает Марина Агаркова. – Потом обман раскрылся, но папа учился хорошо, его пожурили, конечно, и позволили продолжить обучение.

Вероника ТУТЕНКО
Фото из архивов музея «Юные защитники Родины»